Неточные совпадения
Так проповедовал Евгений.
Сквозь слез
не видя ничего,
Едва дыша, без возражений,
Татьяна слушала его.
Он подал руку ей. Печально
(Как говорится, машинально)
Татьяна молча оперлась,
Головкой томною склонясь;
Пошли домой вкруг огорода;
Явились вместе, и никто
Не вздумал им пенять на то:
Имеет сельская свобода
Свои счастливые
права,
Как и надменная Москва.
— Я
имею право отказаться, потому что ты
не так играешь, как прилично честному человеку.
— Ведь губернатор — наследник; он
имеет право на притязания; а что другие-то со всех сторон прицепились, так это-с, ваше сиятельство, человеческое дело. Умерла-с богатая, распоряженья умного и справедливого
не сделала; слетелись со всех сторон охотники поживиться — человеческое дело…
— Вас может только наградить один Бог за такую службу, Афанасий Васильевич. А я вам
не скажу ни одного слова, потому что, — вы сами можете чувствовать, — всякое слово тут бессильно. Но позвольте мне одно сказать насчет той просьбы. Скажите сами:
имею ли я
право оставить это дело без внимания и справедливо ли, честно ли с моей стороны будет простить мерзавцев.
Миллионщик
имеет ту выгоду, что может видеть подлость, совершенно бескорыстную, чистую подлость,
не основанную ни на каких расчетах: многие очень хорошо знают, что ничего
не получат от него и
не имеют никакого
права получить, но непременно хоть забегут ему вперед, хоть засмеются, хоть снимут шляпу, хоть напросятся насильно на тот обед, куда узнают, что приглашен миллионщик.
Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей,
не имея на то никакого положительного
права, —
не самая ли это сладкая пища нашей гордости?
— Мне жаль, что
не имею еще этого
права…
Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек
имеет право… то есть
не официальное
право, а сам
имеет право разрешить своей совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует.
Да оставь я иного-то господина совсем одного:
не бери я его и
не беспокой, но чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или по крайней мере подозревал, что я все знаю, всю подноготную, и денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и будь он у меня сознательно под вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам придет, да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь, что уже на дважды два походить будет, так сказать, математический вид будет
иметь, — оно и приятно-с.
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. —
Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что
не имел я
права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я
не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
Одним словом, если припомните, проводится некоторый намек на то, что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут… то есть
не то что могут, а полное
право имеют совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон
не писан.
По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия, вследствие каких-нибудь комбинаций, никоим образом
не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон
имел бы
право, и даже был бы обязан… устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству.
— А, понимаю, понимаю! — вдруг догадался Лебезятников. — Да, вы
имеете право… Оно, конечно, по моему личному убеждению, вы далеко хватаете в ваших опасениях, но… вы все-таки
имеете право. Извольте, я остаюсь. Я стану здесь у окна и
не буду вам мешать… По-моему, вы
имеете право…
— Порфирий Петрович! — проговорил он громко и отчетливо, хотя едва стоял на дрожавших ногах, — я, наконец, вижу ясно, что вы положительно подозреваете меня в убийстве этой старухи и ее сестры Лизаветы. С своей стороны, объявляю вам, что все это мне давно уже надоело. Если находите, что
имеете право меня законно преследовать, то преследуйте; арестовать, то арестуйте. Но смеяться себе в глаза и мучить себя я
не позволю.
Чтобы помогать, надо сначала
право такое
иметь,
не то: «Crevez, chiens, si vous n’ êtes pas contents!» [Подыхайте, собаки, если вам плохо! (фр.)] — Он рассмеялся.
Из этого, впрочем, вовсе
не следует, чтобы Ньютон
имел право убивать кого вздумается, встречных и поперечных, или воровать каждый день на базаре.
—
Не скажу какую, Родион Романыч. Да и, во всяком случае, теперь и
права не имею больше отсрочивать; посажу-с. Так вы рассудите: мне теперь уж все равно, а следственно, я единственно только для вас. Ей-богу, лучше будет, Родион Романыч!
Я, впрочем,
права не имел никакого, сознаюсь, особенно зная, как вам самим эти деньги достались.
— О нет! — с важностью заметил он. — Это
не давешний вопрос, теперь он
имеет другой смысл: если я останусь, то… на каких
правах?
— Какое счастье
иметь вечные
права на такого человека,
не только на ум, но и на сердце, наслаждаться его присутствием законно, открыто,
не платя за то никакими тяжелыми жертвами, огорчениями, доверенностью жалкого прошедшего.
Но если закон иль, лучше сказать, обычай варварский, ибо в законе того
не писано, дозволяет толикое человечеству посмеяние, какое
право имеете продавать сего младенца?
Много было писано о
праве народов; нередко
имеют на него ссылку; но законоучители
не помышляли, может ли быть между народами судия.
У нас тот, кто естественное
имеет к оному
право,
не токмо от того исключен совершенно, но, работая ниву чуждую, зрит пропитание свое, зависящее от власти другого!
Кто же к ниве ближайшее
имеет право, буде
не делатель ее?
Пенсильванская область в основательном своем законоположении, в главе 1, в предложительном объявлении
прав жителей пенсильванских, в 12 статье говорит: «Народ
имеет право говорить, писать и обнародовать свои мнения; следовательно, свобода печатания никогда
не долженствует быть затрудняема».
Хлестаков. Нет,
не хочу! Я знаю, что значит на другую квартиру: то есть — в тюрьму. Да какое вы
имеете право? Да как вы смеете?.. Да вот я… Я служу в Петербурге. (Бодрится.)Я, я, я…
Какое они
имели право говорить и плакать о ней? Некоторые из них, говоря про нас, называли нас сиротами. Точно без них
не знали, что детей, у которых нет матери, называют этим именем! Им, верно, нравилось, что они первые дают нам его, точно так же, как обыкновенно торопятся только что вышедшую замуж девушку в первый раз назвать madame.
— Я думаю, — сказал Константин, — что никакая деятельность
не может быть прочна, если она
не имеет основы в личном интересе. Это общая истина, философская, — сказал он, с решительностью повторяя слово философская, как будто желая показать, что он тоже
имеет право, как и всякий, говорить о философии.
— Я
не полагаю, чтоб я
имел право отказать ей, — сказал он робко, подняв глаза.
— Этот вопрос мы
не имеем еще
права решать…
Старший брат, всегда уважавший суждения меньшего,
не знал хорошенько,
прав ли он или нет, до тех пор, пока свет
не решил этого вопроса; сам же, с своей стороны, ничего
не имел против этого и вместе с Алексеем пошел к Анне.
— Если за нами никто
не ходит как тень, то это
не доказывает, что мы
имеем право осуждать.
Он
имеет все
права, я
не имею никаких.
Если бы кто-нибудь
имел право спросить Алексея Александровича, что он думает о поведении своей жены, то кроткий, смирный Алексей Александрович ничего
не ответил бы, а очень бы рассердился на того человека, который у него спросил бы про это.
— Это слово «народ» так неопределенно, — сказал Левин. — Писаря волостные, учителя и из мужиков один на тысячу, может быть, знают, о чем идет дело. Остальные же 80 миллионов, как Михайлыч,
не только
не выражают своей воли, но
не имеют ни малейшего понятия, о чем им надо бы выражать свою волю. Какое же мы
имеем право говорить, что это воля народа?
Это я
имею право,
не правда ли?
— Я нахожу, что это низко и гадко, и madame Картасова
не имела никакого
права. Madame Каренина… — начала она.
— Я
не имею никакого
права знать семейные подробности, но правде сказать, и никакого интереса.
Он
не мог согласиться с тем, что десятки людей, в числе которых и брат его,
имели право на основании того, что им рассказали сотни приходивших в столицы краснобаев-добровольцев, говорить, что они с газетами выражают волю и мысль народа, и такую мысль, которая выражается в мщении и убийстве.
— Мне нужно, чтоб я
не встречал здесь этого человека и чтобы вы вели себя так, чтобы ни свет, ни прислуга
не могли обвинить вас… чтобы вы
не видали его. Кажется, это
не много. И за это вы будете пользоваться
правами честной жены,
не исполняя ее обязанностей. Вот всё, что я
имею сказать вам. Теперь мне время ехать. Я
не обедаю дома.
— Э! да ты, я вижу, Аркадий Николаевич, понимаешь любовь, как все новейшие молодые люди: цып, цып, цып, курочка, а как только курочка начинает приближаться, давай бог ноги! Я
не таков. Но довольно об этом. Чему помочь нельзя, о том и говорить стыдно. — Он повернулся на бок. — Эге! вон молодец муравей тащит полумертвую муху. Тащи ее, брат, тащи!
Не смотри на то, что она упирается, пользуйся тем, что ты, в качестве животного,
имеешь право не признавать чувства сострадания,
не то что наш брат, самоломанный!
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо
правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и
не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «Какого вина вы хотите, красного или белого?» — «Я
имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
Дикий-Барин (так его прозвали; настоящее же его имя было Перевлесов) пользовался огромным влиянием во всем округе; ему повиновались тотчас и с охотой, хотя он
не только
не имел никакого
права приказывать кому бы то ни было, но даже сам
не изъявлял малейшего притязания на послушание людей, с которыми случайно сталкивался.
Сын его
не разделял ни неудовольствия расчетливого помещика, ни восхищения самолюбивого англомана; он с нетерпением ожидал появления хозяйской дочери, о которой много наслышался, и хотя сердце его, как нам известно, было уже занято, но молодая красавица всегда
имела право на его воображение.
— Вам было странно, — продолжал он, — что я
не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что,
имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность одному моему великодушию, но
не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***,
не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что
не простил его.
«Я
не Питер Шлемиль и
не буду страдать, потеряв свою тень. И я
не потерял ее, а самовольно отказался от мучительной неизбежности влачить за собою тень, которая становится все тяжелее. Я уже прожил половину срока жизни,
имею право на отдых. Какой смысл в этом непрерывном накоплении опыта? Я достаточно богат. Каков смысл жизни?.. Смешно в моем возрасте ставить “детские вопросы”».
— Коренной сибиряк более примитивен, более серьезно и успешно занят делом самоутверждения в жизни. Толстовцы и всякие кающиеся и вообще болтуны там —
не водятся. Там понимают, что ежели основной закон бытия — борьба, так всякое я
имеет право на бесстыдство и жестокость.
«Раздавили и — любуются фальшфейерами, лживыми огнями. Макаров
прав: люди — это икра. Почему
не я сказал это, а — он?.. И Диомидов
прав, хотя глуп: людям следует разъединиться, так они виднее и понятней друг другу. И каждый должен
иметь место для единоборства. Один на один люди удобопобеждаемее…»
—
Не все
имеют право родить детей.
Он
имел право думать так
не только потому, что Варвара, оправясь и весело похорошев, загорелась нежной и жадной, но все-таки
не отягчающей его страстью, но и потому еще, что в ее отношении явилось еще более заботливости о нем, заботливости настолько трогательной, что он даже сказал...